![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mary_spiriНа пост этот меня подвиг вопрос уважаемого мной начальства: "А как и почему из тебя получился ученый?" В позитивном ключе вроде как было спрошено, после очередного законченного проекта.
Вопрос обобщающий, и свою семейную историю я ей рассказала, про русских предков из мещан, венгерского рабочего и его немецкой жены-прачки, еврейских сапожников, а затем про целый букет ученых и инженеров в двух предыдущих передо мной поколениях, которые вышли из всего этого простого народа. Так что речь не о генетике, а о том, каким образом среда, в которой я выросла, сформировала из меня ученого.
Задатки - это ведь только часть дела. Правда, скорее всего я стала бы ученым и в другой стране. Никакой другой род деятельности мне подходящим не казался, сомнений тоже не было, лет с 11 мое будущее было мне ясно, по крайней мере, то, что я сама для себя хочу. Сомнения бывали на тему: биология или химия, но отчетливо - не физика или математика. А интерес к истории никак не выливался в желание ей заниматься.
И конечно колоссальную роль сыграла обстановка позднего совка и профессии нашей большой семьи. Когда с детства было очевидно, что нормальных занятий крайне немного: врачи, учителя, ученые и инженеры, это все, других нормальных дел для головы просто нет. Причем гуманитарные науки - это была в основном советская профанация, и в нашей семье - западло. Один из моих двоюрдных (а их у меня много) решил пойти в психологи. Для чего, в частности, принялся делать карьеру по комсомольской линии. Так его собственный отец, мой любимый дядя, профессор МГУ, принялся звать его "генсеком" (а его маму "генсекова мать"). Остальное многочисленное семейство занималось физикой (4 человека), химией (4), геологией (2), и биологией (3). Причем основным занятием была именно наука, а не делание карьеры. А от разговоров за праздничным столом кружилась голова - настолько было интересно. Ну и в повседневной жизни - приходишь в гости к дяде-геологу, а он сидит за микроскопом, и может показать красивую картинку минералов в поляризованном свете. А потом откроет шкафы с коллекцией и скажет: ты тут поиграй, а мне поработать надо.
Мои занятия околонаучной деятельностью начались с дедушки по отчиму, с которым я познакомилась в 7 лет, и мы сразу очень подружились. Он был электриком, а на досуге любил делать всевозможные приборы, например, для метеорологических наблюдений. Научил меня заниматься фотографией (включая печать), воспитывать собак и ежей (по отдельности), собирать грибы, кататься на велосипеде, в общем какому-то колоссальному количеству разных вещей. И тому, что мир вокруг ужасно интересен. До того я была книжным червем, читала запоем и без конца. А тут он меня вытащил в деятельную жизнь. И в 10 лет подарил мне старинный бронзовый микроскоп, и долго возился, показывая, что и как смотреть. К сожалению, дед Коля скоропостижно умер всего через 5 лет после нашего знакомства, и это было трагедией моего детства. Но процесс пошел. И в какой-то момент в 6-м классе я попала на районную олимпиаду по биологии, оттуда на городскую, где внезапно заняла второе место. После чего меня пригласили в кружок во Дворце Пионеров, где я наконец попала в общество себе подобных. Какое же это было счастье! Я ведь была всерьез уверена, что ненормальна. Вот что было и впрямь хорошо - так это кружки. Впрочем, похожие кружки/клубы я наблюдала и у дочки в американской школе.
А вот советская школа мне была скучна до крайности, и я крайне плохо вписывалась. И интересы у меня были не те, и очки на носу, и учеба давалась легко (то есть вообще без усилий, домашняя работа за 10 минут), и были дикие комплексы неполноценности по поводу внешности (которые удивляли родителей, я вообще-то выглядела более-менее нормально, не считая очков). Помогла и спасла меня 57 школа, я случайно оказалась в математическом классе, где все ребята были такие же. Именно 57-я школа, пожалуй, сыграла главную роль в моей жизни. И домашняя работа наконец стала занимать часы, а не минуты, и математика оказалась не по зубам, и надо было пахать всерьез, чтобы хоть что-то понять. Вот эта математика мне дико пригодилась в будущем. Не сама по себе, а самопознание на фоне сложного предмета: (1) я не понимаю, но если приложить усилие, то можно разобраться, вопрос в количестве усилий и отсутствии страха, (2) если разобраться, даже с трудом, то можно научиться пользоваться очень сложными для меня вещами. И вот это бесстрашие перед новым и трудным - это пожалуй главное качество, необходимое для науки. Кстати - и для эмиграции тоже. Когда оказываешься в городе, где тебе не понятен ни язык, ни письменность, ни устройство жизни, ни лица окружающих. И надо просто действовать и не паниковать.
Пахота в 9-м и 10-м классе 57-й была такая, что потом поступление на биофак МГУ и конкурс в 10 человек на место показались ерундой. Тем более, что биологию я знала, занимала первые места на всесоюзных олимпиадах (что тогда не давало льгот при поступлении). Сам биофак на первом курсе тоже был несложен. Математику и физику я уже знала выше преподаваемого уровня. Классической биологии было много, и я ее любила, так что было довольно ненапряжно, и я отдыхала. А на втором курсе началась серьезная химия. И вот за эту химию я тоже очень благодарна, она мне создала в голове базу для последующей биохимии и мол биологии. Ну а потом пошла серьезная биология, и преподаватели в основном было хороши, так что биофак много мне дал. Я бы может и сочла это уникальным советским опытом, если бы через 20 лет не посмотрела американские учебники по биологии. И не осознала, насколько много дают в хороших американских университетах, никак не меньше, а скорее больше, чем на биофаке МГУ.
А дал ли мне хоть что-нибудь уникальный советский опыт по изучению гражданской обороны, истории КПСС, научного коммунизма, военного дела и прочей фигни? Очевидно - тренировку краткосрочной памяти, - выучила, сдала, забыла. Я могла дня за три освоить и сдать на отлично почти любой учебник. Были и свои приемы: у меня хорошая механическая память, запоминаю, когда пишу. Поэтому я писала горы шпаргалок, которыми сама не пользовалась, я все и так помнила. А на мои шпаргалки стояла очередь желающих. И это все ужасно испортило мой почерк. Научилась я и компартментализации мозгов: научный коммунизм запихивался в специальный угол, и то, что оставалось после сдачи и забывания, из этого угла можно было по требованию достать, например, на ленинский зачет, а потом запихнуть обратно, никак при этом не запачкавшись этой туфтой. Поэтому сколько бы я не учила и не сдавала всяческую муть, это никак не меняло моих вполне диссидентских воззрений. Я научилась быть иммунна к пропаганде, делать вид, что я присутствую, слушать и не слышать. Научилась и конформизму высшей пробы: внутренняя свобода при полном внешнем согласии с генеральной линией. И это наверно плохо, в борцы за какую-либо идею я совсем не гожусь.
А вот московский научный институт, где я работала номинально 8 лет, а реально около 6 (остальное - числилась, работая в Японии), дал мне не сильно много. В основном - умение пахать без продыху, ибо я там была лаборантом, а дисер делала по соискательству, в свободное от работы время. После той школы молодого бойца ничто не страшно, ибо в неделю я мыла больше ста 2-х литровых колб, гору прочей стеклянной посуды, и пересаживала какое-то безумное количество клеточных культур. Собственно, потом в Японии, когда я взялась за дело, как в Москве, мой японский профессор ставил меня в пример трудолюбия студентам. Эта пахота очень мешала обычной жизни, отнимала время от общения с дочкой. Но вот это сочетание двух стран дало на всю жизнь привычку работать. В целом же советская биология очень сильно отставала от мировой, особенно в области молекулярной биологии, поэтому в Японии пришлось учиться заново. Так что с научной точки зрения надо было уезжать поскорее, не тянуть.
Почему же я в юности не уехала, например, по еврейской линии, и бабушка, и дедушка у меня евреи были? В ретроспекте думаю, что из-за патриотизма, своего и родительского. Они родину любили и собирались с ней оставаться. А я любила их, и своих друзей на родине. И только в голове периодически появлялись мысли: надо бы отвязать от родины собственную дочку. Чтобы ее ничто не привязывало и не держало, чтобы жила она там, где ей хорошо, и сама это “хорошо” определяла. И сейчас задним числом понимаю, что точно такая же мотивация была у моего папы, который старательно меня выпихивал в окружающий мир. И платил за мое обучение английскому языку с 6 лет. Итог - мы отвязались, и нам вполне неплохо. А патриотизм у меня давно прошел без следа.
Надо сказать, что советский железобетонный конформизм очень помогает в начале эмигрантской жизни, принимаешь внешние обстоятельства и правила, а внутри остаешься самой собой. Но зато сопутствующий пофигизм мешает делать карьеру, слишком дорожишь внутренней свободой, и реально не идешь ни на какие компромиссы с новой средой. Типа: "я вам тут изображу все, что требуется, а по сути меняться, подстраиваться и превращаться в нечно новое не стану". И остается старая система ценностей, где во главе угла все то же: возможность делать хорошую, интересную, честную науку, а деньги и карьера на втором месте. Иногда начальство это ценит, а чаще - не замечает. Зато и упор начинаешь делать на профессиональные знания и развитие соображения. И очень много можно набрать в голову, если 40 лет проработать в лаборатории по самым разным тематикам. Меня тут как-то один из друзей спросил: "A что ты делаешь, если эксперимент не получается?" - "Oни у меня получаются…". Естественно с огрехами и ошибками, но обычно переделывать не приходится.
А успех в экспериментальной работе приводит к очень забавному карьерному росту. Переежая из Японии в Штаты, а потом последовав за работой мужа из Сиэтла в Портленд, мне приходилось раза три начинать с низких научных позиций. Так как заниматься долгими поисками мне не нравилось, то я обычно брала первую попавшуюся работу, из расчета - на месте разберусь, главное - без дела (и зарплаты) не сидеть. На новом месте за первые 3-4 месяца начальство убеждалось, что я работать умею, и начинало меня двигать. И с нижней научной позиции я года за 3 попадала на верхнюю, типа старшего-главного научного сотрудника. После чего то же начальство сразу понимало, что если меня дальше двигать, то это уже будет менеджмент, а кто тогда будет делать экспериментальную работу? И дальше карьерный рост переходит в рост зарплаты, что в общем меня совершенно устраивает. Не надо заниматься никакой политикой, можно говорить, что думаешь, учить молодежь, делать дело.
Подводя итоги: совок плюс связанная с ним эмиграция в две разные страны меня сформировали в ученого, они же обусловили отсутствие хорошей карьеры. Которое в свою очередь обусловило накопление знаний и умений. Так что если бы я в 18 лет уехала например в Израиль или Штаты, то стала бы совсем другим человеком.
Вопрос обобщающий, и свою семейную историю я ей рассказала, про русских предков из мещан, венгерского рабочего и его немецкой жены-прачки, еврейских сапожников, а затем про целый букет ученых и инженеров в двух предыдущих передо мной поколениях, которые вышли из всего этого простого народа. Так что речь не о генетике, а о том, каким образом среда, в которой я выросла, сформировала из меня ученого.
Задатки - это ведь только часть дела. Правда, скорее всего я стала бы ученым и в другой стране. Никакой другой род деятельности мне подходящим не казался, сомнений тоже не было, лет с 11 мое будущее было мне ясно, по крайней мере, то, что я сама для себя хочу. Сомнения бывали на тему: биология или химия, но отчетливо - не физика или математика. А интерес к истории никак не выливался в желание ей заниматься.
И конечно колоссальную роль сыграла обстановка позднего совка и профессии нашей большой семьи. Когда с детства было очевидно, что нормальных занятий крайне немного: врачи, учителя, ученые и инженеры, это все, других нормальных дел для головы просто нет. Причем гуманитарные науки - это была в основном советская профанация, и в нашей семье - западло. Один из моих двоюрдных (а их у меня много) решил пойти в психологи. Для чего, в частности, принялся делать карьеру по комсомольской линии. Так его собственный отец, мой любимый дядя, профессор МГУ, принялся звать его "генсеком" (а его маму "генсекова мать"). Остальное многочисленное семейство занималось физикой (4 человека), химией (4), геологией (2), и биологией (3). Причем основным занятием была именно наука, а не делание карьеры. А от разговоров за праздничным столом кружилась голова - настолько было интересно. Ну и в повседневной жизни - приходишь в гости к дяде-геологу, а он сидит за микроскопом, и может показать красивую картинку минералов в поляризованном свете. А потом откроет шкафы с коллекцией и скажет: ты тут поиграй, а мне поработать надо.
Мои занятия околонаучной деятельностью начались с дедушки по отчиму, с которым я познакомилась в 7 лет, и мы сразу очень подружились. Он был электриком, а на досуге любил делать всевозможные приборы, например, для метеорологических наблюдений. Научил меня заниматься фотографией (включая печать), воспитывать собак и ежей (по отдельности), собирать грибы, кататься на велосипеде, в общем какому-то колоссальному количеству разных вещей. И тому, что мир вокруг ужасно интересен. До того я была книжным червем, читала запоем и без конца. А тут он меня вытащил в деятельную жизнь. И в 10 лет подарил мне старинный бронзовый микроскоп, и долго возился, показывая, что и как смотреть. К сожалению, дед Коля скоропостижно умер всего через 5 лет после нашего знакомства, и это было трагедией моего детства. Но процесс пошел. И в какой-то момент в 6-м классе я попала на районную олимпиаду по биологии, оттуда на городскую, где внезапно заняла второе место. После чего меня пригласили в кружок во Дворце Пионеров, где я наконец попала в общество себе подобных. Какое же это было счастье! Я ведь была всерьез уверена, что ненормальна. Вот что было и впрямь хорошо - так это кружки. Впрочем, похожие кружки/клубы я наблюдала и у дочки в американской школе.
А вот советская школа мне была скучна до крайности, и я крайне плохо вписывалась. И интересы у меня были не те, и очки на носу, и учеба давалась легко (то есть вообще без усилий, домашняя работа за 10 минут), и были дикие комплексы неполноценности по поводу внешности (которые удивляли родителей, я вообще-то выглядела более-менее нормально, не считая очков). Помогла и спасла меня 57 школа, я случайно оказалась в математическом классе, где все ребята были такие же. Именно 57-я школа, пожалуй, сыграла главную роль в моей жизни. И домашняя работа наконец стала занимать часы, а не минуты, и математика оказалась не по зубам, и надо было пахать всерьез, чтобы хоть что-то понять. Вот эта математика мне дико пригодилась в будущем. Не сама по себе, а самопознание на фоне сложного предмета: (1) я не понимаю, но если приложить усилие, то можно разобраться, вопрос в количестве усилий и отсутствии страха, (2) если разобраться, даже с трудом, то можно научиться пользоваться очень сложными для меня вещами. И вот это бесстрашие перед новым и трудным - это пожалуй главное качество, необходимое для науки. Кстати - и для эмиграции тоже. Когда оказываешься в городе, где тебе не понятен ни язык, ни письменность, ни устройство жизни, ни лица окружающих. И надо просто действовать и не паниковать.
Пахота в 9-м и 10-м классе 57-й была такая, что потом поступление на биофак МГУ и конкурс в 10 человек на место показались ерундой. Тем более, что биологию я знала, занимала первые места на всесоюзных олимпиадах (что тогда не давало льгот при поступлении). Сам биофак на первом курсе тоже был несложен. Математику и физику я уже знала выше преподаваемого уровня. Классической биологии было много, и я ее любила, так что было довольно ненапряжно, и я отдыхала. А на втором курсе началась серьезная химия. И вот за эту химию я тоже очень благодарна, она мне создала в голове базу для последующей биохимии и мол биологии. Ну а потом пошла серьезная биология, и преподаватели в основном было хороши, так что биофак много мне дал. Я бы может и сочла это уникальным советским опытом, если бы через 20 лет не посмотрела американские учебники по биологии. И не осознала, насколько много дают в хороших американских университетах, никак не меньше, а скорее больше, чем на биофаке МГУ.
А дал ли мне хоть что-нибудь уникальный советский опыт по изучению гражданской обороны, истории КПСС, научного коммунизма, военного дела и прочей фигни? Очевидно - тренировку краткосрочной памяти, - выучила, сдала, забыла. Я могла дня за три освоить и сдать на отлично почти любой учебник. Были и свои приемы: у меня хорошая механическая память, запоминаю, когда пишу. Поэтому я писала горы шпаргалок, которыми сама не пользовалась, я все и так помнила. А на мои шпаргалки стояла очередь желающих. И это все ужасно испортило мой почерк. Научилась я и компартментализации мозгов: научный коммунизм запихивался в специальный угол, и то, что оставалось после сдачи и забывания, из этого угла можно было по требованию достать, например, на ленинский зачет, а потом запихнуть обратно, никак при этом не запачкавшись этой туфтой. Поэтому сколько бы я не учила и не сдавала всяческую муть, это никак не меняло моих вполне диссидентских воззрений. Я научилась быть иммунна к пропаганде, делать вид, что я присутствую, слушать и не слышать. Научилась и конформизму высшей пробы: внутренняя свобода при полном внешнем согласии с генеральной линией. И это наверно плохо, в борцы за какую-либо идею я совсем не гожусь.
А вот московский научный институт, где я работала номинально 8 лет, а реально около 6 (остальное - числилась, работая в Японии), дал мне не сильно много. В основном - умение пахать без продыху, ибо я там была лаборантом, а дисер делала по соискательству, в свободное от работы время. После той школы молодого бойца ничто не страшно, ибо в неделю я мыла больше ста 2-х литровых колб, гору прочей стеклянной посуды, и пересаживала какое-то безумное количество клеточных культур. Собственно, потом в Японии, когда я взялась за дело, как в Москве, мой японский профессор ставил меня в пример трудолюбия студентам. Эта пахота очень мешала обычной жизни, отнимала время от общения с дочкой. Но вот это сочетание двух стран дало на всю жизнь привычку работать. В целом же советская биология очень сильно отставала от мировой, особенно в области молекулярной биологии, поэтому в Японии пришлось учиться заново. Так что с научной точки зрения надо было уезжать поскорее, не тянуть.
Почему же я в юности не уехала, например, по еврейской линии, и бабушка, и дедушка у меня евреи были? В ретроспекте думаю, что из-за патриотизма, своего и родительского. Они родину любили и собирались с ней оставаться. А я любила их, и своих друзей на родине. И только в голове периодически появлялись мысли: надо бы отвязать от родины собственную дочку. Чтобы ее ничто не привязывало и не держало, чтобы жила она там, где ей хорошо, и сама это “хорошо” определяла. И сейчас задним числом понимаю, что точно такая же мотивация была у моего папы, который старательно меня выпихивал в окружающий мир. И платил за мое обучение английскому языку с 6 лет. Итог - мы отвязались, и нам вполне неплохо. А патриотизм у меня давно прошел без следа.
Надо сказать, что советский железобетонный конформизм очень помогает в начале эмигрантской жизни, принимаешь внешние обстоятельства и правила, а внутри остаешься самой собой. Но зато сопутствующий пофигизм мешает делать карьеру, слишком дорожишь внутренней свободой, и реально не идешь ни на какие компромиссы с новой средой. Типа: "я вам тут изображу все, что требуется, а по сути меняться, подстраиваться и превращаться в нечно новое не стану". И остается старая система ценностей, где во главе угла все то же: возможность делать хорошую, интересную, честную науку, а деньги и карьера на втором месте. Иногда начальство это ценит, а чаще - не замечает. Зато и упор начинаешь делать на профессиональные знания и развитие соображения. И очень много можно набрать в голову, если 40 лет проработать в лаборатории по самым разным тематикам. Меня тут как-то один из друзей спросил: "A что ты делаешь, если эксперимент не получается?" - "Oни у меня получаются…". Естественно с огрехами и ошибками, но обычно переделывать не приходится.
А успех в экспериментальной работе приводит к очень забавному карьерному росту. Переежая из Японии в Штаты, а потом последовав за работой мужа из Сиэтла в Портленд, мне приходилось раза три начинать с низких научных позиций. Так как заниматься долгими поисками мне не нравилось, то я обычно брала первую попавшуюся работу, из расчета - на месте разберусь, главное - без дела (и зарплаты) не сидеть. На новом месте за первые 3-4 месяца начальство убеждалось, что я работать умею, и начинало меня двигать. И с нижней научной позиции я года за 3 попадала на верхнюю, типа старшего-главного научного сотрудника. После чего то же начальство сразу понимало, что если меня дальше двигать, то это уже будет менеджмент, а кто тогда будет делать экспериментальную работу? И дальше карьерный рост переходит в рост зарплаты, что в общем меня совершенно устраивает. Не надо заниматься никакой политикой, можно говорить, что думаешь, учить молодежь, делать дело.
Подводя итоги: совок плюс связанная с ним эмиграция в две разные страны меня сформировали в ученого, они же обусловили отсутствие хорошей карьеры. Которое в свою очередь обусловило накопление знаний и умений. Так что если бы я в 18 лет уехала например в Израиль или Штаты, то стала бы совсем другим человеком.
no subject
Date: 2026-01-22 11:15 pm (UTC)no subject
Date: 2026-01-23 12:54 am (UTC)no subject
Date: 2026-01-23 03:03 am (UTC)А я то самое промежуточное поколение инженеров. У моих родителей не было среднего образования, моя дочка занимается наукой. :)