mary_spiri

Возвращение в Россию после второй Японии в мае 1992 было чуть ли не более мучительным, чем первое возвращение в 91-м. Нине было легче: она тут же уехала на любимую дачу к бабушке с дедушкой, и оттуда до сентября почти не появлялась. Я же снова попала в тот же помирающий институт в Москве. Реакция на мой приезд была забавная: "А чего ты вообще вернулась?" - "Дисер защитить" - "А потом обратно поедешь?" Ответ мне самой стал ясен сразу: "да".

Летом правда совершенно замечательно сходили в поход в Карелию на байдарках, я взяла с собой Нину, все мои любимые друзья-подруги тогда еще были живы, дети были маленькие и ужасно забавные, рыба ловилась, морошка плодоносила, погода была по большей части совершенно замечательная. Вот чего мне страшно не хватало в Японии - это родных и друзей, общения с любимыми людьми. Оторваться, забыть, уйти я совершенно не могла и не хотела, в моей советской жизни мой круг общения было главное. Поэтому я никогда всерьез не рассматривала эмиграцию, только вот съездить поработать, и вернуться. Вот только возвращения выходили какие-то временные. Надо было всерьез работать, без этого я своей жизни не представляла, надо было откуда-то брать деньги, надо было наконец окончательно слезть с шеи родителей, надо было как-то устраиваться. В России? Защита дисера прошла спокойно, несмотря на все удивление от моего возвращения, мне никто палки в колеса не ставил, а многие помогали, и главное - Р.Г., с ее влиянием и положением (кроме естественно Надежды, которая все никак мне не могла простить, что я была молодая и умела разговаривать по-английски). В декабре 92-го моя эпопея с дисером закончилась... А дальше что? Тут-то Комамине-сенсей прислал мне бумажки на самый престижный японский грант, от Японского Общества по Развитию Науки, где мне сулили золотые горы.

Нина к тому времени с сентября ходила в русскую школу. Все японские вещички, всякие ластики, карандашики, пенальчики, сувенирчики у нее украли в первую же неделю, даже по-моему в первые два дня, она только рот разевала. Меня еще больше достало, когда у нее уперли кроссовки: она их переодевала, как положено, на минутку поставила под скамейку, потом глядит, а их нету. Она училась во вторую смену, а я работала у черта на куличиках, поэтому в школу ее провожать не могла. Телефона у нас дома не было, и каждый раз, подъезжая на автобусе к дому, я смотрела, горит ли окно, и про себя дух переводила: горит, девочка дома! А потом в школе у нее украли ингалятор с лекарством от астмы, баллончик под давлением. А там при передозировке может сердце остановиться, если кто попробует нанюхаться, А если его в костер кинуть, то рванет. И вот я бегала по Нининой школе, расклеивая объявления: хрен с вами, не возвращайте, но по крайней мере, не бросайте в костер, и не пытайтесь кайф поймать. Сказать, что меня это достало - это ничего не сказать. Возникало ощущение, что меня течением тащит обратно в Японию, течение сильное, упираться бесполезно. И в мае 93-го мы снова отвалили с Ниной, на этот раз в Токио. Профессор мой ушел на пенсию из Университета Тохоку, и пошел профессорствовать в Японский Женский Университет в Медзиро (один из центров Токио). Грант мне дали, с какой-то безумной зарплатой и со специальным пособием на изучение японского языка, чем я с мазохистическим удовольствием занялась.

Чтобы сразу завязать с темой эмиграции, скажу, что все эти годы в Японии считала себя там временным жителем, даже когда в какой-то момент вышла замуж за друга-японца, с которым вместе до того проработала почти три года (одного из научных гениев в лаборатории Комамине-сенсея). Каждый год я ездила на месяц в Россию, ходила в походы, в основном катамаранные со своей любимой компанией, а Нина по 2-3 месяца жила на даче у дедушки-бабушки. Мой японский муж был настолько занят своей работой, что ему было все равно, он делал карьеру в главном университете страны (Токийском), и работал по 14 часов в день. А с нами еще жила его сумасшедшая мама, в конечном итоге, благодаря ей я и сбежала, поняла, что такая жизнь не для меня. Сбежать мне было легко: работа была, хорошая, уже не у Комамине-сенсея, а у одного из его друзей, в очень крутом месте, Рикене, в Вакоши под Токио. Комамине-сенсей мой развод воспринял с грустью, но без удивления, японские семейные отношения и для своих-японцев есть груз непростой, а уж для бедных гайдзинов вообще темный лес. И с сумасшедшей мамой он был знаком, сам помогал ее в психушку устраивать как-то. Так что Япония мной никогда не воспринималась, как место постоянного жительства. Скорее наоборот: шли годы, и делалось ясно, что окончательный отъезд не за горами. Карьера шла вверх, а для гайдзинов потолок наступает быстро.

Нина росла, старшая школа уже не производила хорошего впечатления, бесконечная зубрежка доставала. Нинины одноклассники тоже росли, подростковый возраст, и появилось много плохого: зависти, беспричинной ненависти к красивой и необычной девочке, попыток затюкать, принизить, стукнуть посильнее, заставить ее страдать. И она всерьез страдала, и при этом старалась со мной особенно не делиться, чтобы не огорчать. А еще записалась на айкидо, и за первый год сделала колоссальные успехи, получила 4 пояса (начальных, конечно, но все равно много и быстро), похоже, уровень мотивации у нее зашкаливал, хотелось срочно себя защитить. Что ей вполне удалось. Бывали истории, которые доходили и до меня. Например, один из ее одноклассников, сын какого-то мелкого японского мафиозо-якудзы, принялся к Нине цепляться. Она его взяла на болевой айкидошный прием, заломила палец, что-то вроде этого, он даже заорал от боли. А в следуюший раз он ее подкараулил, спрятался за дверью женского туалета в школе, и когда она выходила, избил ее бамбуковой палкой по ногам. А учитель ей на жалобу сказал, что так как мальчик из якудзы, то они в школе ничего сделать с ним не могут, хотя все знают. Сказать, что я взорвалась, было бы преуменьшением моей бурной реакции. К счастью дома у меня в тот момент торчала моя подруга Барбара, немка-постдок в нашей лабе. Мы с ней очень дружим до сих пор. Реакция у Барбары была простая: "Значит так, завтра мы с тобой идем в школу, ты нам показываешь этого мальчика, а дальше мы с твоей мамой вдвоем начистим ему ряшку, мало ему не будет". Когда эту же историю я вечером повторила в компании русских физиков-ядерщиков из Рикена, мне вежливо сказали: "Девочки, чего вам мараться, мы сами завтра сходим, с мальчиком разберемся, мы еще и по-японски не понимаем, им нас и с ментами не остановитъ". Весь этот ажиотаж на тему кому достанется избить обидчика меня малось поуспокоил. В результате, в школе было сказано, что если меры приняты не будут, то мой институт, Рикен то есть, напишет письмо в Министерство Образования о том, как бедных иностранцев мучают в школе, и школа страшно потеряет лицо, а заодно и город Вакоши, и весь японский народ. А тут вмешался папаша-якудза, и сам страшно избил своего оболтуса, так подбил ему глаз, что тот не открывался. А мы получили свои извинения. Так что инцидент был разрулен, но Нине в школе от этого легче не стало, по-моему, от нее стали шарахаться, как от чумной. С каждым годом она делалась все красивее, девочки, по-моему, не хотели с ней дружить, чтобы не создавать себе контраста. Учиться же ей становилось лень, особенно на фоне всей этой задепрессованности. От меня она тоже отдалилась, что было вполне нормально, помочь ей я особо не могла, разве что мальчику ряшку начистить, да и то... Пора, мой друг, пора! Проект наш в Рикене заканчивался, и я решила уехать в 99-м летом насовсем. Правда, жизнь в России я себе не очень представляла, и на всякий случай нашла себе работу в США, саму себя убедив тем, что надо же Нине как следует выучить английский. Она конечно немножко понимала-говорила, у нас дома постоянно кто-нибудь что-нибудь вещал по-английски, гости, Барбара и ее бойфренд. А вот Штаты уже оказались настоящей эмиграцией, надолго, если не навсегда, этого пока мне знать не дано.